Слеза не водка, много не проглотишь.

Слеза не водка, много не проглотишь.

…Нет занятия глупее, чем пытаться объяснить с научной точки зрения, что такое одесский язык. Только поэтому, сие шикарное явление не отнесено в разряд мирового наследия. В Юнеско сидят умные люди, и не берутся за эти глупости. Адьоты! Возьмите на веру, и человечество не будет возражать! А кто будет возражать, тот не человечество. Хотя… Не такие уж адьоты. У них тоже есть резон, потому что на охрану этого наследия не выделишь денег. Туда нет смысла посылать экспедиции. Учёные, особенно скандинавские, могут не вернуться или сменят все ориентации, вместе с гендерными на правильные. И шо с ними потом делать?
Сегодня, испорченные Адамом Смитом выпускники ПТУ, продают одесский воздух в консервах, рассказывая, шо собирали его на всех пляжах, в подворотнях Молдаванки и тени? бульварных каштанов. Люди берут, невзирая на переплату за багаж в самолётах, и короткий срок годности. Ой вэй, хочу видеть лица якутских людей, алмазодобытчиков или тружеников-оленеводов, открывающих такой консерв за праздничным столом в кругу семьи полярной новогодней ночью.
Ходят слухи за то, что самые умные фабриканты скоро начнут продажи консервированного одесского языка. Промоутеры в поту?, пресс-релизы зреют. Мучает вопрос, где они возьмут такие банки, шоб поместилось, и под каким соусом пойдёт деликатесный язык?
В той Одессе, за которую разговор, одесский язык дарили без консервантов. Его, и одесский воздух приезжие увозили в душах, и потом всю жизнь хранили в памяти, при температуре здорового, загорелого на пляже тела. А ещё, он лежал на библиотечных полках или покупался за макулатурные талоны томиками Бабеля, Паустовского, Олеши, Багрицкого, Катаева.

И, уже позже – озвучивался в московских квартирах всего Союза голосами Миши Жванецкого, Вити Ильченко, Ромы Карцева на магнитофонных лентах тип 2, тип 6, и «снежных» экранах плоскубцевых телевизоров «Рекорд». Это для публики со стороны. А одесситы жили в этом языке, дружно рожали его оттенки, не пуская в него ничего надуманного, жалко выжатого в подражании приезжими и кинематографистами.

Что не растворяется в этой жизни… Со временем – всё. И одесский язык туда же.
Раньше его вывозили из города, сбегающие евреи. Они не знали, что под ближневосточными пальмами, язык, выращенный на акации и платанах, постепенно теряет её сладкий вкус, и начинает сплошь плодоносить финиками иврита. Сегодня вывозят моряки, почти не бывающие дома, живущие большую часть жизни на кораблях, в экипажах с индусами, филиппинцами и поляками. Там все вместе они пытаются говорить на своих родных языках по-английски. На такой смеси одесский не звучит, и звучать не может. Не переводится он на другие языки. То, шо моряки привозят взад, это уже что-то третье.
Меньше вывозят одесситы, зачем-то женившиеся на далёких западных и австралийских невестах. Больше – одесситки, выходящие замуж за окраинами Одессы, где-нибудь в Германии, Полинезии и на подступах к Пентагону. Все скопом сразу становятся в том далеке? вечными студентами интеграционных курсов эмигрантских академий на дому. Оттуда они, пока ещё на одесском языке, сочно пишут, как правильно они отбраковались, как долгожданно уехали, как им хорошо там, где остальных нет и проверить невозможно. А, чтоб цензура пропускала там и здесь, в конце с припиской, понятной, только одесситам, — «Так нам и надо».
В Израиле — самых красивых одесситов(ок) забирают в армию, самых проверенных — в кибуцы, разведку, и иногда, даже в правительство. Остальные негромко поют по вечерам после работы в жаре? длинные украинские песни. В Штатах, самых умных, — помещают в разные долины с минеральными названиями, и в консультанты разведчиков, самых колоритных — в статисты-мишени на военных учениях. Остальные пекут булочки-франзольки на вынос, торгуют разной мануфактурой и сорят на Брайтоне шелухой от семачек из пакетиков с надуманными названиями, купленных вместе с гречкой и химическим квасом рядом, в лавочке такого же соседа.
Перед рассветом под пальмами и европейскими соснами, под чужой бледнеющей Луной, выпавших из маминого гнезда одесситов, объединяет ностальгия по родному булыжнику Пушкинской. И ещё, по листьям винограда, в раскрытом во двор окне на третьем этаже дома с толстыми стенами из ракушняка?. Им снятся сны, в которых утром они идут на базар, по ещё не нагретому солнцем асфальту, и покупают там себе счастья на вкусно приготовить и поговорить за жизнь с умными людьми. А проснувшись, идут тянуть провода с интернетом по квартирам аборигенов и сидеть в чужих офисах. Это не лечится небоскрёбами, виллами, коттеджами, берегом чужого океана. Не лечится чужими помидорами, африканскими баклажанами, которые и синенькими-то не назовёшь. Из которых икорки настоящей не получится, как не заливай её греческим оливковым маслом самого первого отжима. И всё же пытаются, пытаются, пытаются кулинарно успокоить душу желудочным соком. Иногда кратковременно спасает оливье, и авоська на стене радом с фотографией Дюка. Но на оливье далеко не уедешь. А Дюк на фото, — это, как целоваться через тряпочку. И, какой уж тут язык… В эмиграции постепенно все переходят на язык работодателя или пенсионного чиновника.
Ша! Всем – ша, я так знаю, сам почти такой, и не надо мне бикицер делать в гневе некролог из монолога! Да, вы зубной техник на Гавайях или, ой вэй, ясновидящий-ая в Бруклине за 100 долларов в час! Ради Бога, он вам в помощь, но дайте мне сказать, как я думаю, а не так, как ви хо?чете.
От когда-то незабвенно уехавших, оставшимся сегодня, в город возвращается всё, что угодно, — деньги, шмотки, постельное бельё и электроника. Язык не возвращается. А, что остаётся, всегда меньше того, с чего начало? не возвращаться. Душу из Одессы начали вынимать в 60-х прошлого века, когда через Львов на Запад потянулись курлычущие клинья железнодорожных составов с евреями и шкафами, собранными на платиновых шурупах.

Евреям нельзя давать собираться в клинья и лететь куда-то за счастьем. Они очень коллективные и умные в полёте. Когда улетают евреи, оставшиеся, сначала радуются, а потом сильно грустят, недосчитываясь опрятных мальчиков с нотными папками на улицах, и грамотных провизоров в аптеках. Игра в скамеечные шахматы на Соборке теряет изюм неожиданности в комментариях зрителей и гурманский экстаз шахматных партий Ласкера и Капабланки. Закрываются подпольные цеха и люди теряют работу за деньги. Уровень рождаемости анекдотов, писателей и химиков падает до неприличного. Сколько тогда, и в последующие годы уехало цеховиков и стоматологов? Какие люди! Они потом писали нам в письмах “Так нам и надо”. Самая большая потеря, — это русские евреи по дедушке от папы. Таки это квинтэссенция этно-коллективного таланта весело выживать и побеждать, под самои?ми собой написанные шедевры любого творчества.
До того Одесса всегда была городом без грусти. Поводов к ней не было, а те мелочи, которые случались в её истории и на базаре, погоды не делали. Сегодня поводы появились. Их подсунули завистники и стрингофилы из столиц и дальних селений, всё больше заполняющие улицы, сезонные баррикады, и отделения банков. Их сразу видно по вышиванкам, заправленным в стринги.

Маму основали русские с разными фамилиями, а уже потом евреи именно нашли там своё “пристанище”, и добавили в “замес” хренку снисходительной мудрости пополам с еврейским нахесом. Ну и, сказано любя, хохлы там, таки наследили, греки, да турки, молдаване с цыганами, французы с румынами. Всех не перечесть, Вавилон, он и в Одессе — Вавилон…
“На правах рукописи (с)”

IMHOclub.by Источник